Сегодня о сложном, грязном и социальном. Разговоры о ритуальном забое, да и о забое в принципе, обычно быстро скатываются в истерику и взаимные обвинения. Я хочу поговорить о правилах халяль и харам с позиции человека, который к этой вере не принадлежит, но видел процесс от начала и до конца. Возможно, это поможет снять пару иллюзий.
Предупреждение: если вы впечатлительны, лучше пропустите этот текст.
Когда я была маленькой, перед каждым Новым Годом кто-то из взрослых обязательно забивал дома живого карпа. Меня от этого зрелища берегли. Сначала рыбой занимался дед, потом пыталась бабушка, а в итоге живого карпа просто перестали приносить домой.
На Крайнем Севере, где из земли растёт только лишайник да мох, отказаться от мяса — значит не выжить. Местным детям с пелёнок не пытаются продать иллюзию того, что стейки растут на полках в пластиковых лотках. Они видят, что у мяса были глаза, уши и сердце. Ребёнок, который ещё пешком под стол ходит, спокойно наблюдает, как разделывают тушу карибу, и прекрасно понимает цену своего обеда.
В Омане, где земля сухая, как перец, а финики даются с трудом, рацион исторически строится на верблюжатине, козлятине и рыбе. Если сказать оманцу, что в Европе кто-то добровольно становится вегетарианцем, он решит, что вы шутите. В его картине мира человек без мяса просто протянет ноги.
Мусульмане и иудеи не едят мясо, если животное не было убито по строгому религиозному ритуалу. Для меня религиозные догмы всегда казались чем-то запутанным. Но я стараюсь придерживаться правила: не понимаешь — не осуждай, а иди и смотри.
ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ
Что стоит за халялем и харамом?
Шариат жёстко делит всё на разрешённое (халяль) и запретное (харам). Запреты в питании категоричны: никакого алкоголя, крови, свинины и мертвечины. Всё остальное мясо должно быть получено только через ритуальный забой.
На практике халяль — это строгий список требований. Человек с ножом должен быть мусульманином, совершеннолетним, уважаемым мужчиной с твёрдой рукой. Перед ударом он обязан произнести басмалу — молитвенную формулу. Животное разворачивают в сторону Мекки.
Оно должно быть абсолютно здоровым, в ясном сознании и спокойным. Никаких препаратов, никакого стресса после перевозки — ему дают время прийти в себя.
Смерть наступает от рассечения сонной артерии. От резчика требуется идеальное, выверенное движение, чтобы кровь (которая считается нечистой) вытекла максимально быстро. Многие признают, что эта традиция продиктована древней гигиеной, и сегодня выглядит архаично. Но от неё не отступают ни на шаг.
Мы сидели в пустыне со студентами-арабистами. Одна арабская семья готовилась праздновать хуль-хуль — первый день рождения ребёнка. В воздухе пахло густым бедуинским чаем с кардамоном, когда кто-то громко сказал:
«Сейчас будут резать верблюда. Хотите посмотреть?»
Почти все, включая парней, замялись и покачали головами. Моё любопытство победило, и я шагнула вперёд. Следом, видимо, чтобы не отставать, потянулась и вся остальная компания. Никто из нас об этом не пожалел.
Признаюсь: мне было страшно смотреть. Но испугаться я просто не успела. Верблюда не стало за считанные секунды.
Сам вид крови или внутренностей меня не шокирует. Страшно было другое — смотреть в глаза животному, которое только что было живым. Я просто старалась отводить взгляд.
Разделка туши оказалась изматывающим физическим трудом, который занял у целой группы людей полдня. Я тоже помогала снимать шкуру. Один студент из Германии спросил, не из деревни ли я. Узнав, что я сугубо городской житель, он удивился моему спокойствию и сказал, что это комплимент.
Меня немного утешала мысль, что этот верблюд жил нормальной жизнью. Он бродил по пустыне, жевал акацию и не был безликим номером на конвейере. Его смерть не была бессмысленной — его мясом большая семья будет питаться несколько недель.
Главная претензия к ритуальному забою в современном мире — отказ от оглушения. Шариат запрещает лишать животное сознания, хотя на Западе это считается нормой гуманности. Я решила разобраться, так ли это гуманно на самом деле.
Давайте начистоту: гуманных убийств не бывает.
Оглушают обычно током или пневматическим пистолетом (выдвижным штырём, пробивающим череп). Свиней часто отправляют в камеры с углекислым газом, птицу пускают через воду под напряжением.
В теории всё звучит стерильно: животное теряет сознание и ничего не чувствует. На практике всё сложнее. Если сила тока рассчитана неверно или удар штыря пришёлся на пару сантиметров в сторону — животное приходит в себя. И нередко это случается уже тогда, когда оно висит на крюке конвейера.
Погрузившись в детали, я сильно усомнилась в том, что промышленный забой с оглушением имеет хоть какое-то отношение к милосердию. Слово «гуманный» в коммерческой бойне — будь то халяль или конвейер — это просто лицемерная таблетка для совести потребителя.
На кадрах с крупных боен животные превращаются в биомассу. Завёрнутый в плёнку стейк позволяет нам не думать о том, откуда он взялся.
В Европе законы вокруг этого вопроса постоянно штормит, и правила в разных странах сильно отличаются. У нас в России ситуация иная: халяльный забой официально разрешён, стандарты закреплёны на государственном уровне, а само производство такого мяса активно растёт, покрывая огромный внутренний спрос и уходя на экспорт. А вот, например, в Норвегии, Швеции, Дании, Швейцарии и Новой Зеландии ритуальный убой без оглушения сегодня запрещён полностью.
Немного сухой статистики. В США ежегодно забивают около 9 миллиардов животных (птица, свиньи, рогатый скот). Это больше, чем всё население планеты. И это без учёта рыбы, дичи и объёмов остальных стран. (По данным The Humane Society of the United States).
«Какая жестокость! Бедное животное!»
Люди часто выдают эту фразу, увидев кровь или разделку туши. Я, наверное, когда-то реагировала так же. А потом человек идёт и покупает стейк или новые кожаные ботинки. От осознания этого контраста становится не по себе.
Нам удобно забывать, что мясо не материализуется в супермаркете, а кожаная сумка не синтезируется из воздуха.
За отбивной на вашей тарелке стояла чья-то жизнь.
За ремешком часов — тоже.
Комфорт современного мира построен на жизнях, которые мы предпочитаем не замечать.
